Подросток против ожирения: отрывок из романа Лоры Доркилл «Широкая кость»

0

Подростковый период и совершенно достаточно сложный. Но в особенности тяжело приходится в нем тем, кто не чувствует себя прекрасным по причинам беспристрастным либо, что куда почаще, личным.

«Широкая Кость» — книжка жанра подростковой литературы, написанная английским автором-иллюстратором Лорой Докрилл. Невзирая на то, что мы обычно публикуем чуток наиболее научные тексты, мимо этого произведения оказалось трудно пройти. А все поэтому, что темы школьного буллинга, расстройств пищевого поведения посреди подростков и больной одержимости ЗОЖ и ПП у юных людей и женщин сейчас как никогда животрепещущи.

Интересная история, рассказанная от лица шестнадцатилетней Блюбель, пересматривающей отношение к питанию и к для себя самой, выходит в издательстве «Эксмо» 18 июля. А Вести.Медицина  дает познакомиться с отрывоком из нее уже на данный момент.

НОГТИ

Мы ждем, когда мне произнесут, что я толстая. Ждем совместно с матерью. И грызем ногти перед кабинетом доктора. Мы обе знаем, что грызем ногти не поэтому, что волнуемся. Нет, мы совсем не волнуемся. Мы грызем ногти, поэтому что нам обеим нравится грызть.

Просто у матери больше силы воли, чем у меня.

Я ОБОЖАЮ пищу. В детстве, получив карманные средства, я не брала для себя игрушки либо сладости – нет, я здесь же бежала и брала увесистую картофелину в мундире с сыром и бобами.

– Не трогай журнальчики, – практически не разжимая губ, гласит мать. – На их много бактерий.

Я на уровне мыслей перебираю предметы, которые уже трогала тут: дверь, звонок, перила. И сейчас все бактерии собрались у меня во рту и на малеханьких белоснежных пупырышках языка собираются в какую-нибудь смертельную болячку. Но меня и не тянет трогать журнальчики.

Я НЕНАВИЖУ такие журнальчики. В каких красноватыми кольцами обведены части тела дам в купальниках и выставлены напоказ, будто бы ряд пирожных с кремом в булочной. Очень толсто. Очень тонко. Очень целлюлитно. Очень дрябло.

Очень актуально.

Понимаете ли, готова поспорить на что угодно, что все эти тетки, которые зарабатывают на жизнь рисованием бардовых линий на телах знаменитостей, посиживают на собственных толстых задницах в тесноватых кабинетах, пожирают сэндвичи в упаковках и терпеть не могут сами себя. Что же это все-таки за жизнь. Я бы предпочла, чтоб на мне отрисовывали эти красноватые круги, чем самой отрисовывать их.

«Ну как, финансово накладная, отлично прошел рабочий денек?»

«О да, как обычно, нарисовала кучу бардовых колец на полуголых бабах и расположила фото на обложках журналов».

«Молодец, непревзойденно потрудилась».

Доктора Хамфри нет, потому нас воспринимает медсестра. Мне это нравится больше: сестры не такие самодовольные. Больше похожи на людей. Таковых же, как мы. А эта и сама достаточно полная, так что есть надежда, что она не кинется на уровне мыслей отрисовывать красноватые круги и тыкать пальцами.

– Девченки обычно не обожают взвешиваться, – замечает она, когда я запрыгиваю на весы.

– К Биби это не относится, – шутливо гласит мать. – Я задумывалась, ваша сменщица для вас сказала.

Я закатываю глаза. Ну да. Я тихо становлюсь на весы, поэтому что мне нечего скрывать, нечего стесняться и нечему удивляться. Что у меня, глаз нет? Я-то себя понимаю.

– Для тебя нужно похудеть, – гласит сестра. Господи, как можно быть таковой суровой. И нигерийский упор в ее речи как будто усилился. Я все это уже слышала. Зеваю. – Это полезно для твоей астмы. – Какие у нее прекрасные золотые часы. Тоненькие, похожи на древние, весьма идут к черной коже ее запястья, как будто лежат на черном бархате. – И давление крови. Для тебя всего шестнадцать, но ты уже в группе риска, Блюбель, – диабет, завышенный холестерин, рак. И последующие приступы астмы.

Хорошо, тетя, остынь. Разве не все мы живем под опасностью рака? Одна девченка из моей школы не ест покупного салата, поэтому что он канцерогенный. Она, естественно, нездоровая на всю голову, но тем не наименее. Похоже, что канцерогенно полностью все.

– Хм-м. Навряд ли я смогу похудеть.

Мать заводит глаза наверх. Снова.

Медсестра фыркает, чмокает губками.

– Естественно, сможешь. Нужно просто больше двигаться и меньше есть.

Постойте… извините, это мне не послышалось: «МЕНЬШЕ ЕСТЬ?» Слушать ее, так это так просто. Вот я ей и говорю – с сарказмом:

– И это, по-вашему, так просто?

– Весьма просто. Есть трижды в денек, с голоду не умрешь. На завтрак яичка, на ланч салат с курицей, на обед рыба с овощами и рисом. Вот и все. Легче легкого.

И никакого пудинга. И никаких пирогов.

Жесть.

Она что-то записывает на голубом листочке. Возможно, мой вес, поэтому что она пишет целую вечность. Краешек ее шариковой ручки изгрызен. Тоже, сделалось быть, любит грызть. Наш человек. Записывая, она приподнимает бровь, как как будто выписывает чек кому-то, кто этого не заслужил. Позже, смотря на меня в упор, начинает гласить, наставив на меня краешек собственной жеваной ручки.

– Понимаю я вас, девчонок. Вы все думаете: раз у меня хорошая мордочка, ничего, что я страшно толстая.

Ага: страшно.

Во-1-х, я считаю, что докторы и медсестры не должны позволять для себя прохаживаться по поводу наружности пациентов. Они должны относиться к частям тела как к нагим фактам. Рука. Голова. Ноздря. Печень. И нечего докладывать пациентке, что она хорошая.

– Нет, – смеюсь я. – Я совсем не думаю, что у меня хоть чего-нибудть хорошенькое.

Что, не ждала, что этот крученый мяч полетит в твою сторону? Ха-ха!

Она смеется, фальшиво, как будто проглотила муху, и самодовольно.

– Извини. В гробу ты будешь весьма хорошей.

Ого. Ох.

Мать начинает рыдать.

Да какого черта? Нет. С какой стати она рыдает? Я задумывалась, у нас все под контролем.

– Мам, не реви. Мать. Ну чего же ты? Ты же никогда не плачешь.

– Я и не плачу.

– А то я не вижу. Мать. Это слезы. Вон, текут в три ручья.

– Мне просто… Извини, я… Когда ты была малая, я тебя хвалила за то, что ты доедаешь все с тарелки… Ыыы… да… ик… и… и сейчас, когда у тебя стресс… может, из-за этого ты всегда ешь? (Лишь не гласи: «чтоб привлечь к для себя внимание». – Чтоб утешиться, – добавляет она. – Быть может, это из-за меня? Я во всем повинна.

– Ты? В чем ты повинна? Я понимаю, что бываю прожорливым поросенком, мам. Я ем жареную картошку, сыр, мороженое, белоснежный хлеб и все-все-все. Меня не надо подкармливать против воли. Это я из-за себя толстая, не из-за тебя… и нечего просить прощения, мне нравится есть и нравится моя наружность, а это в моем возрасте большая уникальность. Практически все знакомые девчонки презирают свое тело. – Я качаю головой: ну чего же она ревет? – Гос-с-с-поди, мать, ты же гордиться мною обязана. Ну мам!

– Вот видишь, – гласит сестра, – это эгоизм быть таковой толстухой. Из-за тебя мать рыдает. – Да заткнись ты в конце концов. Я ловлю себя на том, что на уровне мыслей спорю с ней. Отстаиваю свое право быть толстой.

– Но я здоровая. Я отлично кушаю. Я не понимаю, какого… мам, ну не плачь.

– Это не именуется «отлично кушаю», это именуется ожирение.

КРЫЛЬЯ

ОЖИРЕНИЕ? И это гласит полностью для себя ТОЛСТАЯ медсестра. Да что она совершенно осознает? Она же даже не доктор. НЕНАВИЖУ эту сестру.

– Мать, я отлично кушаю, правда? Мы едим все органическое. Ну скажи ей, пожалуйста!

– Мы дома отлично питаемся, – шмыгая носом, мать начинает нас защищать. – Но мы с ее папой… мы разошлись… на данный момент живем раздельно; это не впервой… мы просто… все так трудно… – Она вытирает слезы и глядит на меня. А я разглядываю прорези в ставнях, фигурные бусины, соединяющие полосы ткани, ящик с мед картами пациентов, выслушивающих отличные либо дурные вести, сидя на этом красноватом пластиковом стуле.

И здесь мать просто убивает меня.

– Время от времени ты просто заедаешь стресс, Блюбель.

– Нет, мать, ничего подобного.

– А это может быть, – встревает сестра. – Расставание родителей быть может источником стресса и беспокойства для ребенка. – Крайнее слово она произносит так, как будто это диагноз. Ребенок. Она упирает руки в боки.

– Для тебя нужны протеины. Куриный бульон и больше двигаться.

Я думаю о собственной младшей сестре Дав, которая преспокойно носится по крышам домов. Она таковая легонькая, как будто к ее спине приделаны невидимые крылья. Думаю и о собственных крыльях, которые тянут меня к земле, как перекормленную индейку.

Мать, смотря в место невидящими очами, бурчит:

– Все из-за нас с папой.

Бррр. Ну уж нет.

– Это ни на гр не соединено с тем, что вы с отцом снова разбежались. НИ НА ГРАММ, – ворчу я. Правда, полностью никак. – Вы здесь совсем ни при чем. Для вас только бы привлечь к для себя внимание. А я была толстой и до того, как у вас начались задачи. Пошли домой, а?

– Я думаю, сестра права, Блюбель. Думаю, нам пора с сиим разобраться.

– Мать! Мы же лишь сиим и увлечены, забыла? Это наше хобби. Мы приходим сюда, нам молвят, что я толстая, и мы идем домой… Не понимаю, почему сейчас ты развела целую трагедию.

– Да, Биби, но ранее у тебя не было приступа астмы, от которого ты чуток не погибла.

Я так и знала, что в конце концов предки свалят мою любовь к еде на свою нелюбовь друг к другу. Так и тянет конкретно в маме узреть предательницу, из-за которой я стала толстой.

Медсестра начинает рыться в шкафу.

– Вот, возьми. – Она протягивает мне тетрадь. – Будешь сюда записывать все, что ты съела за денек.

– Что-о? Я же не бот.

– Ха-ха! Ешь-то ты как машинка для поглощения еды.

Данной медсестре. Нет. До нас. Никакого дела.

– Ничего подобного. И совершенно, будь я машинкой для поглощения еды, я бы сменила механизм на новейший, поэтому что желала бы есть всегда, а я так не поступаю.

– Раз ты говоришь, что не больна, я обязана в этом убедиться. – Она протягивает мне тетрадку, я отдаю ее назад, она сует ее мне прямо в руки, как как будто это таковая игра. – И если твое питание такое здоровое, как ты утверждаешь, для тебя не о чем волноваться.

– Мам, да скажи ты ей, что мне не нужно записывать все, что я ем. Мне не надо наблюдение.

– Попробуй в течение 6 недель, – дает сестра. – Позже приходи ко мне и поглядим.

– ШЕСТЬ недель?

– Да, 6.

– Но это 6 недель летних каникул! Мать, ну скажи ей, – я желаю быть свободной и вольной и все есть, что мне вздумается.

– Боюсь, сиим в летнюю пору номер не пройдет. – Сестра опускает голову и поднимает выщипанные брови. – Кончилось твое веселье.

ФИ-ГУ-ШКИ. Оно еще даже не начиналось.

– Я не ребенок.

– Исходя из убеждений закона ты конкретно ребенок, Блюбель.

Здесь вмешивается мать.

– Если с тобой случится что-то суровое, отвечать придется мне. Это просто ежедневник питания. Весьма отменная идея, считай, что просто ведешь ежедневник.

Источник

Оставьте ответ

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *